Книга
Jon K. Chang
Honolulu: University of Hawai'i Press, 2016
Burnt by the Sun: The Koreans of the Russian Far East
Аннотация
Книга доктора наук Манчестерского университета посвящена жизни корейцев на Дальнем Востоке России в период с 1860-х гг. до 1937 г. Основной вопрос, на который стремится ответить автор, – почему произошла депортация корейцев во второй половине 1930-х гг.

Книга состоит из 9 глав, приложения, примечаний, словаря и библиографии. Исследование написано на широкой источниковой базе: материалах Российского государственного исторического архива Дальнего Востока (РГИА ДВ), Государственного архива Хабаровского края (ГАХК), Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ), Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ), Национального управления архивов и документации США (NARA) и Национальной парламентской библиотеки Японии (National Library Japanese Diet). Автор часто использует материалы периодической печати: к примеру, советских газет «Красное знамя» (Владивосток) и «Правда». Однако наиболее значимым источником, по мнению автора, стали серии интервью с депортированными корейцами.

В первой главе, носящей вводный характер, охарактеризован общий замысел книги и показана специфика рассматриваемого кейса. Автор отстаивает позицию, что депортация корейцев была связана не столько с реальной или мнимой угрозой их неблагонадежности («пятая колонна») или притязаниями Японии, сколько с царским наследием шовинистического дискурса.

Вторая глава посвящена жизни корейского населения на российском Дальнем Востоке с подписания Айгунского договора в 1858 г. до 1917 г. (первое поселение Тизинхе (южнее Владивостока) было основано в 1863 г.). После завоевания Кореи Японией российское правительство увидело угрозу в корейских поселенцах, населявших пограничную территорию, так как это могло стать веским основанием для предъявления России территориальных претензий со стороны Японии. Чанг подчеркивает, что царское правительство относилось к корейцам несправедливо: все переселенцы на Дальний Восток из западных частей Империи практически полностью освобождались от налогов, однако эта практика не была распространена на корейцев. Кроме того, им выдавали значительно меньше земли, чем остальным переселенцам. В главе анализируется государственный дискурс в отношении корейцев на примере записок, докладов и т.п. для местных государственных органов со стороны ученых. Автор показывает, что уже изначально, фактически с самого заселения Дальнего Востока, корейцы и китайцы виделись как «желтая угроза». Особое внимание уделяется выдающемуся ученому В. К. Арсеньеву, который писал, например, что китайцы и корейцы априори чужды России, и предлагал властям ввести для них квоты на количество рабочих мест.

Третья глава посвящена деятельности корейцев в период интервенции и Гражданской войны. Автор показывает, что корейцы были лояльны большевикам и активно поддерживали зарождавшуюся советскую власть. В этой связи привлекаются количественные данные о корейцах, ставших красными партизанами или присоединившихся к войскам тех или иных красных деятелей. В дополнение приводятся краткие биографии трех корейских деятелей: Александры Петровны Ким, Хан Чан Голя (Хан Чан Гер Григорий Елисеевич) и Афанасия Арсеньевича Кима. Аргументом для автора в этих биографиях является не факт конкретных заслуг этих людей, а признание, которое они получили в коммунистической партии.

В то же время Чанг приводит данные, согласно которым часть корейцев участвовала в Гражданской войне и на стороне белых, а некоторые из них были переводчиками для японцев. При этом автор не упускает возможность подчеркнуть, что сами японцы не рассматривали дальневосточных корейцев как своих союзников. Так, он пишет, что после захвата Владивостока японцами в апреле 1920 г. последние устроили в отношении корейцев настоящий террор: их убивали, жгли дома и школы. Вместе с этим научная добросовестность вынудила автора признать, что во время захвата города японцы проявляли жестокость в отношении многих социальных и этнических групп. В конце главы автор утверждает, что В.И. Ленин первый публично высказывал сомнения относительно того, что национальная диаспора может стать подлинно советской. Это означало возврат к царскому шовинистическому дискурсу.

Четвертая глава посвящена ранним этапам «коренизации» и жизни корейцев на советском Дальнем Востоке. Автор предметно анализирует вопросы получения советского гражданства и образования представителями диаспоры, а также участия корейцев в политической и экономической жизни региона. Чанг показывает, что корейцы активно включались в партийное руководство и периодически, на ранних этапах, даже обсуждали вопрос о создании корейской автономии. Если в 1924 г. только треть всех корейцев имела советское гражданство, то через два года – уже больше половины. В 1920-е гг. корейцы вносили существенный вклад в развитие сельского хозяйства Приморья, а в рисоводстве они играли ведущую роль (89%).

Чанг подчеркивает, что, несмотря на заявленное равноправие, во второй половине 1925 г. русским выдавали 35 десятин земли на семью, а корейцам лишь 15. Опираясь на эти данные, автор подтверждает свой главный тезис о преемственности между большевистской и царской национальной политикой. При этом Чанг указывает, что уровень грамотности корейского населения в Приморье с 1928 по 1930 гг. достиг 90%, увеличившись почти в два раза. По численности корейских студентов во Владивостоке было больше, чем русских: 156 против 152 человек на 1000 жителей. В этой главе автор показывает противоречивость политики государства в отношении корейцев: с одной стороны, им позволялось активно участвовать в общественной жизни, предоставлялись гражданство и право на получение образования, с другой стороны, в решении экономических вопросов они сталкивались со многими препятствиями.

В пятой главе рассматриваются противоречия политики «коренизации». В то время как корейцы продвигали вопрос о создании своей автономии, Дальневосточное бюро ЦК ВКП(б) в 1922 г. обратилось к центральному руководству страны с просьбой переселить корейцев дальше от границ, чтобы остановить распространение влияния японцев. Дело в том, что в 1929 г. Рабоче-крестьянская инспекция сочла корейскую миграцию на Дальний Восток уловкой со стороны Японии, стремившейся расширить свои границы, однако автор книги счел эти заявления безосновательными. Представитель Народного комиссариата иностранных дел СССР на Дальнем Востоке И.М. Гейцман в 1928 г. заявлял, что и китайцы, и корейцы остаются чужими для советского населения. В том же году В.К. Арсеньев сделал доклад по заказу Дальневосточного краевого комитета ВКП(б) (Далькрайкома), в котором высказал те же идеи и предложил переселить корейцев и китайцев. Этот доклад Арсеньева автор рассматривает как главное легитимизирующее основание будущих депортаций. По мнению Чанга, в СССР никто не верил в то, что корейцы могут стать по-настоящему советскими.

В шестой главе автор исследует причины и обоснования депортации корейцев. Чанг рассуждает о включенности корейцев в советскую систему образования и сообщает о неудавшихся попытках перевести корейский язык на латиницу, а затем внезапно обращается к серии коротких рассказов, в основу которых легли интервью о жизни простых корейцев в годы НЭПа. Устная история, по размышлениям автора, позволила изучить вопросы о жизни корейцев, ответы на которые он не смог найти в архивных делах: например, о взаимоотношениях корейцев и китайцев (о долговых обязательствах и об особенностях заключения браков). Только во второй части главы автор возвращается к основной теме исследования. После создания Маньчжоу-Го (1932 г.) и вторжения в Китай (1937 г.) японцы начали активно вербовать корейцев в армию. В связи с этим усилились прежние опасения СССР, связанные с советскими корейцами. Чанг пишет: «естественно, что при преемственности царских примордиалистских идей диаспорные национальности были "первыми среди равных" в качестве подозреваемых в шпионаже». В этих обстоятельствах в 1934 г., уже после смерти В.К. Арсеньева, в партийных кругах возобновилось обсуждение его доклада 1928 г. После этого начались антикорейские «чистки» в рядах компартии, распространившиеся позднее на сельское корейское население. В 1936 г. был расстрелян один из самых ярких корейских лидеров А.А. Ким, выступавший против идей, изложенных в докладе Арсеньева, и доказывавший лояльность корейцев к большевистской власти. Осенью 1935 г. от 1200 до 1400 корейцев были депортированы в Центральную Азию и Прикаспийский регион.

Седьмая глава посвящена практикам переселения корейцев в центральную Азию. Автор анализирует резолюции и постановления, определявшие порядок проведения депортации. Так, изначально корейцам обещали компенсацию при переезде за недвижимое имущество, что практически тут же было отменено. Описываются трудности, с которыми столкнулись корейцы по прибытии в Казахстан и Узбекистан: из 6000 корейцев, прибывших в Казахстан, дома были лишь для 1000. Представители дальневосточной корейской элиты (2500 чел.) были репрессированы. Чанг заявляет, что причиной депортации не были идеологические воззрения, аргументируя это тем, что уже после депортации около 2000 корейцев оставались на северном Сахалине. В последнем случае их пребывание было выгодно для СССР, поскольку корейцы Сахалина работали на японских концессиях и приносили ощутимую материальную пользу.

Восьмая глава освещает работу автора книги по организации и проведению интервью в Средней Азии.

В Заключении автор полемизирует с теорией Терри Мартина, согласно которой главной причиной депортаций в СССР были идеологические конструкты, обусловленные конъюнктурой. В отличие от Мартина Чанг доказывает, что главной причиной депортаций стал унаследованный советской властью царский шовинизм.
Дмитрий Шевский
Стажер-исследователь
НИУ Высшая школа экономики