Архив
Государственный архив Смоленской области
Ф. 1075 (Суражевский Алексей Павлович)
В фонде Алексея Павловича Суражевского отложились 4 единицы хранения. В них отражена родословная рода Суражевских, а также переписка за 1810-1847 гг. и рукописи Воспоминаний А.П. Суражевского о его участии в подавлении польского восстания 1863-1864 гг. под названием «Мое участие в в войне 1863-1864 гг.». 4 ед. хр. 1 оп.
Ф. 1075. Оп. 1. Д. 1
«Мое участие в войне 1863-1864 гг.».
«Город Ш. большой старинный – великокняжеский, широко разбросавшийся на трех реках» (Л. 1 об). «Миллиона и Набережная лучшие улицы города планированы и застроены по указанию самой императрицы Екатерины» (Л. 3). Зимний сезон был в полном разгаре. Он совпал с назначенными в этом году губернскими дворянскими выборами» (Л. 3 об). «Губернатор - граф Баранов, чистокровной немец, был женат на богатой русской княжне,.. носил губернаторское звание без знания и без власти» (Л. 7 - 7об).

В начале 1863 г. нахальство приказало «немедленно отправиться на войну в Царство Польское, где в конных батареях чувствуется большой недостаток офицеров и даже оказались ненадежные. В конце было сказано коротко и строго - если желающих не окажется, назначит двух старших, неженатых православного исповедания» (Л. 39 об).

«Пятый год я уже жил в Ш.» (Л. 40 об). Получил назначение в Польшу, «начались присущие этому случаю прощальные обеды, завтраки, ужины, все заметно зашевелилось» (Л. 42 об).

«В Петербурге получили деньги от комендантской комиссии,.. пользуясь временем я купил револьвер, купил все необходимое для предстоящего военного времени и отточил свою шашку». «На третий день из Петербурга мы уже мчались по новой железной дороге» (Л. 45 об). Наши спутники и даже спутницы все с большим воодушевлением перебирали главных деятелей Варшавы. В этом озлоблении и негодовании больше всего доставалось Сухозанету за его старческую слабость и угождение полякам». Артиллеристам было «жаль нашего Онуфриевича», которого они знали « разумным и распорядительным», «должно быть старость одолела его, может быть и воспоминания о прежней и долгой службе в Варшаве, где его поляки любили и жаловали» (л. 45 об.).

«Из… очень резкого и озлобленного рассказа я узнал, что Веленпольский по какому-то непонятному заблуждению назначенный управляющим гражданской частью Царства самонадеянно смотрел на это назначение как на средство для восстановления Польши» (л. 49 об.).

«Один какой-то толстый господин с багровым лицом: я бы Сухозанета да Горчакова при их преступной старческой дряхлости назначил бы игуменами в один из польских монастырей» (л. 46-46 об). От Варшавы «по общему совету решили ехать на трех тройках, с нами ехали два юнкера, только что выдержавшие офицерский экзамен. Доехали до Седлеца, по дороге в темноте действительно попадались подозрительные личности» (л. 53 об). Среди многочисленных огней, Седлец показался нам очень большим городом, но улицы освещенные фонарями были пусты, из окон кое-где выглядывали еврейские физиономии. Пили чай на станции и расспрашивали неохотно отвечающего польского смотрителя» (л. 54). «Пошел в цукерню, где… собирались офицеры, хотя было поздно» (л. 56). «Войск в Седлеце тогда было довольно много: 2 сотни казаков, 2 роты Костромского полка, полк гусар, нарезная батарея и конноартиллерийский дивизион. Кроме того, команда [безсрочных] сапер – вот они были в какой-то тревоге, даже не спали, что-то обсуждали. Для меня не понятно было, что они при таком достаточном количестве войск говорили о ночном нападении повстанцев, будто бы решивших освободить 15 своих собраний, заключенных в городской тюрьме» (56-56 об.). Начальником в Седлеце был генерал Дрейер, строгий, очень серьезно относящийся к своим обязанностям. Жители ненавидели его и очень боялись» (л. 56 об.).

«Престарелый капитан Рамбах, мой новый сослуживец, с воодушевлением рассказывал о деле под Венгровом, где считал себя не главным участником» ( л. 58). Здесь под руководством Янко-Сокола (Мы<т>линский)… повстанцы заняли местечко около Венгрова. Наши войска ночевали в деревне Шаруты в 7 верстах и применили для разгона артиллерию (л. 58 об). «Многие первый раз слушали пушечные выстрелы» (59 об.). Янко-Сокол выслал против нас более 400 человек самых отчаянных варшавских ремесленников» (л. 59 об.). «И вот эти мученики вы, подняв косы, выступили вперед медленным уверенным шагом, не обращая внимание на выстрелы, направленные в них. Ряды их заметно редели, но они не останавливались. Все эти отчаянные и несчастные жертвы были просто расстреляны артиллеристами и кавалеристами. Все поле было усеяно их трупами, их пало 120 человек, остальные были подобраны ранеными или умирающими» (л. 60).

Сторож показывает Суражевскому комнату « всю уставленную взятым у повстанцев всевозможным оружием, впрочем, преобладали косы всевозможных видов, были сабли, было также огнестрельное оружие, и все это было ломаная дрянь <….>, все хорошее уже было выбрано казаками» (л. 62 об). «Любимым нашим вином был венгрин – виноградное венгерское вино и стоило всего 3 злота» (л. 64 об.).

«В наших местах, т.е. в Люблинском и Седлецком отделах снова появился чрезвычайно деятельный начальник повстанцев, как говорили бывший полковник <…> войск – Левандовский. Центральный комитет выписал его в одно время с Лангевичем (л. 65). С прибытием его и сосредоточением власти заметно оживилось общее восстание. В Седлецком отделе Левандовский умел всех воодушевить до полнейшего самопожертвования – со всех сторон стекались старые и малые, откуда – то появилось и оружие. Повстанческие шайки… росли» (л. 65). Во всем проявлялась военная сноровка. Конная банда получила хороших лошадей и единообразное обмундирование. Левандовский, чтобы развить малую партизанскую войну, разделил все свое повстанческое войско на небольшие отряды, дав им деловых и сноровистых начальников. Он же организовал и летучую почту и мгновенно знал, что у нас делается, знал о всяком нашем движении» (л. 65 об). «Каждую ночь нападали на нашу охрану,.. вызывало беспокойство и тревогу в нашем отряде» (л. 65 об).

«Мысль, что сам я начальник, что впереди может ожидать меня и отличие и награды воодушевила меня» (л. 68).

«Высшее польское общество мы довольно редко встречали. За маленьким исключением высшее общество особенно женское всегда было чопорное надутое, враждебное – с чрезвычайно скромным образованием, ограничивающееся знанием французского языка, знанием польской истории, немного Мицкевича, немного музыки не далее мазурки Канарского и блестящею представительностью в танцах» (л. 142 об-143).

«У хозяйки моей появилась старая ея знакомая богатая помещица вдова Ермаковская. Она недавно только лишилась своего единственного сына, 16- летнего юнца, в котором сосредоточивалась вся ее надежда, вся её любовь. Повстанческие заправила при содействии ксендза тайно от матери увлекли его, и в одной из стычек с нашими войсками нами шайка была рассеяна, и это несчастный юноша убит» (л. 165).

«В глубоком горе неутешная вдова отдала имение в аренду, и сама переехала в Бяло. Трудно себе представить то озлобление, с котором она [при всяком случае и без всякого случая] везде немилосердно ругала повстанцев, она даже открыто сочувствовала нашим войскам. Ермаковская ровно ничего не боялась, носила при себе револьвер, и даже прогнала ксендза, когда он вздумал уговаривать её. Когда еже Богуслянская сделала ей предостережение и намекнула, что даже жизнь ея в опасности, она сердито сказала. Ой, я этих мерзавцев не боюсь - я нахожусь под непосредственной защитой тех самых москалей, которых вы ругаете, боитесь, и эти самые москали защитят меня от вашей сволочи» (л. 165 об).

«Грозная вдовушка покрикивала на пана профессора и на самого ксендза, её просто боялись, а пан профессор громко сплетничал, что пани Ермаковская взварьевала. Я охотно познакомился с Ермаковской, часто бывал у нея, пользовался ея широким гостеприимством и вскоре познакомил с нею других моих товарищей. Мы у вдовушки часто играли в карты и весело засиживались до поздней ночи, здесь уже понемногу познакомились с ея соседями и дальними родственниками. Они совсем уже перестали увлекаться восстанием и даже хвастали перед другими нашим военным знакомством. С легкой руки Ермаковской начали понемногу к ея обществу пристраиваться и другие, до того времени на нас посматривающие польки» (л. 166).
Content Oriented Web
Make great presentations, longreads, and landing pages, as well as photo stories, blogs, lookbooks, and all other kinds of content oriented projects.
ГАСО. Ф. 1075. Оп. 1. Д. 2
«Мое участие в войне 1863-1864 гг.».
«Замечательно, что в это последнее восстание многие родовитые поляки, прежде всего, заботились о своем денежном интересе. Кто-то говорит, что даже ксендзы, эти неумелые борцы за отчизну в Варшаве за требы и молебствия об успехах восстания, запрашивали с своих родаков по 100 рублей, а с хоровым пением по 150 рублей. Дороговизна возмутительная» (л. 125). По всем деревням разъезжали мелкие конные отряды повстанцев человек 6-8 , так называемых жандармов – вешателей. Они то и были главными злодеями, скорыми исполнителями темной власти Центрального комитета. К Крайнему сожалению, их очень трудно было поймать. Жители были так напуганы ими, что не выдавали их даже под угрозой смерти; иногда жаль было брать проводника, не хотелось даже расспрашивать о повстанцах, зная, какая горькая доля ожидает провожатых. Шестидесятилетний старик, которого мы насильно заставили показать дорогу в лесу, вскоре после нашего ухода был избит до полусмерти, и вся борода была вырвана (л. 145).

В одном из местечек мелкий помещик отставной русский офицер Кузьминский был приглашен нами на наш походный завтрак, и [сам принес для угощения старой водки] и еще что-то из домашнего хозяйства» (л. 145), а на другой день по уходе нашем за сообщество с нами и передачу нам каких-то сведений, он был повешен жандармами так бесчеловечно: сначала его повесили на колодезном коромысле, но он оборвался. Упал с большой высоты и сильно расшибся. Жена и трое детей умоляли за него, указывали, как он расшибся, целовали руки злодеев. Демон сжалился бы, но у этих мерзавцев не нашлось сердца, не нашлось ничего кроме безумной злобы – как будто у них не было семейства, матерей, детей. Бога наконец! Несчастного Кузьминского повесили у самого дома и в виду семьи его. Здесь же за компанию с Кузьминским повесили женщину и корчмаря, угощавшего наших солдат, подозревая их в передаче нам сведений (л. 145 об.). В последствии мы узнали, что Кузьминского повесили за то, что он не давал денег на восстание и решительно (л. 145 об) отказывался участвовать в восстании, хотя ему как бывшему офицеру предлагали быть начальником шайки (л. 146).

При наших постоянных экспедициях мы почти постоянно двигались по одним и тем же направлениям и отлично знали всю проходимую местность. При этом все мы с благодарным чувством вспоминали двух помещиков, у которых постоянно встречали простое, бесхитростное гостеприимство, особенно дорогое при нашем утомительном и голодном шатании. Отправляясь из Бяла по Люблинской дороге, мы всегда так рассчитывали время, чтобы к вечернему чаю попасть к помещику Сервинскому. Большой щегольский двухэтажный каменный дом с хорошими подворными постройками, чистый, мощеный двор и прекрасный таинственный сад с вековыми аллеями рекомендовали Сервинского как богатого помещика (л. 146). Его семья, вероятно, в виду здешней смуты была отправлена за границу, и он постоянно встречал нас с одинаковой дорогой, приветливой улыбкой. Приходя к нему, мы очень смиренно усаживались у него в столовой перед чаем вместе с хорошей старой водкой и <….> закуской, состоящей из цыплят, баранины и утки, причем в очень больших чашках, приносили чай с чрезвычайно вкусным домашним печеньем. Ничего враждебного нельзя было даже заметить ни в коих из окружающих его, здесь как-то забывалось и восстание, и война.

Другой помещик, наш походный кормилец, кажется, Нархович, постоянно встречал нас завтраками и даже обедами, причем очень любезно подавалась к водке чрезвычайно вкусная колбаса, начиненная гречневой кашей. Но он не был так богат как Сервинский, хотя у него всегда было много неподдельного желания услужить (л. 146 об).

Не помню, пострадал ли Сервинский за радушие, что Нарховича, хотя не повесили, но взяли у него такую чудовищную контрибуцию, что за неимением требуемых денег ему пришлось добавлять столовым серебром и даже золотыми вещами жены. Но как кажется, эти единственные из помещиков, так дружелюбно предлагавшие нам свое гостеприимство, были не поляки, а чехи, всегда симпатизирующие русским (л. 147)».

«Польские помещики того времени, несмотря на роскошь, дворцы и всю блестящую обстановку их имений – жили очень плохо, даже бедно. В их меню почти постоянно входило: суп без пирожков, говядина из супа подавалась отдельно в сметане, под хреном или с горчицей (л. 147). Это считалось вторым блюдом. Нередко готовились зразы, капустник и цыплята и, если был в имении пруд, то караси. Наши же российские помещики в то беспутное время – начала шестидесятых годов - не знали, как прокутить деньги по выданным выкупным свидетельствам за крестьян. Очень не мешало бы им поучиться бережливости и денежному благоразумию у польских помещиков» (л. 147 об).

«Прежде всего, скажу, что Косаковский вовсе не граф, я знал его офицером конной батареи, в которую он был только что выпущен из артиллерийского училища – молодой, красивый, общительный и общий любимец – его все звали Стас, смотрели на него как на мальчика, он везде был как бы свой – ничего польского, революционного в нем не замечалось. К нему два раза приезжал отец, старый ротмистр в отставке. Он горячо любил сына. Скоро освоился в нашем обществе, видя общую любовь к его Стасу. И охотно проживал у нас по целым неделям. В начале 1863 года наш Стас отправился в 28-дневный отпуск и увы – в батарею больше не возвращался. Впоследствии выяснилось, что вопреки отцу (л. 163 об.), мать вместе с сестрами уговорили юношу бросить службу <…> и стать адъютантом Сераковского, его это очень занимало, и он в парадной форме и звании графа явился к Сераковскому. Косаковский как офицер русской службы, изменивший присяге, был расстрелян в [Велькомире] в двух верстах от своего имения и семейства» (л. 164). «Мать с дочерью с распущенными волосами с лицами полного отчаяния, неожиданно прорвали окружающую цепь и солдат, грубо оттолкнули ксендза и повисли на своем Стасе… Как бы то ни было, но Косаковский был расстрелян» (л. 164).

«После каждой из наших последних экспедиций, из которых мы, не встретив неприятеля, возвращались с пустыми руками, жители города даже заядлые польки встречали нас без всякого озлобления, а дочь моей хозяйки панна Пальмира протягивала мне руку и даже благодарила» (л. 164 об).
Content Oriented Web
Make great presentations, longreads, and landing pages, as well as photo stories, blogs, lookbooks, and all other kinds of content oriented projects.